— Я хочу пробудить его сознание.
  Как так вышло, что вся её жизнь внезапно стала зависеть от одного глупого и невыполнимого обещания? От единственной абсурдной фразы, брошенной самонадеянным мальчишкой, явно считающим, что он способен исцелить мир и заставить солнце подняться на западе. Впрочем... Разве у неё было теперь хоть что-то кроме этого глупого обещания и этого мальчишки? Ведь то, что было ей важнее всего, сберечь не удалось. Осталось лишь горестно сгребать в кучку осколки своих воспоминаний.
  Вэнь Цин как никто знала, что иногда лекарства просто не существует. Иногда пациента не спасти. Иногда даже самые высококлассные лекари могли лишь покачать головой. Она сама давно уже перешагнула тот край, до которого многие едва ли когда-нибудь могли подняться. Перешагнула и замерла, осознавая, что на этот раз действительно дальше идти некуда. И всё же, глупая надежда, как её ни гони, всё равно ошивалась рядом.
  В этом Вэнь Цин мало чем отличалась от безнадёжных больных. Она была готова хвататься за любую соломинку, которая ей бы попалась. Даже за несбыточную клятву. Раньше она точно знала, что вера в чудо — непозволительная роскошь для лекаря, который должен быть уверен в своих словах и делах. Всё сломал один взбалмошный мальчишка, которого вместе с его бестолковым братцем однажды притащил А-Нин. Её скромный А-Нин, который вопреки всему пошёл наперекор своему же ордену и здравому смыслу. Каким он тогда стал ей казаться сильным. И каким же в сущности наивным ребёнком...
  И ради этих двоих ей пришлось рискнуть. Своим положением, своей жизнью в конце концов. Потому что на этот риск пошёл её брат. И с этим ничего было не сделать. К тому же её долгом было помогать раненым. А эти двое перемолотых войной физически и душевно нуждались в помощи. В помощи А-Нина. В её помощи. И тогда она лишь чудом отвела карающую длань наказания. А уж последовавшая потом просьба... Такая же невозможная, такая же немыслимая, как её нынешняя надежда.
  Вэнь Цин знала, что значит согласиться сделать невозможное. То, что даже в книгах описывалось на уровне вымыслов, домыслов и догадок. То, что никому в голову не пришло бы делать, потому что вероятность успеха 5 из 10 это ничто. А Вэнь Цин уступила мольбам и совершила этот подвиг. Сделала то, что никто не то, что повторить, представить себе не мог. Потому что 5 из 10 это очень много. Тогда она подвесила на зыбких цепях надежды Вэй Усяня. Теперь он сделал это с ней, будто в отместку. И ей не оставалось ничего, кроме как надеяться на этого уже не мальчишку, но юношу, дерзнувшего ради справедливости пойти против всего мира, ради милосердия отбиваться от жаждущих безвинной крови чудовищ. Потому что даже сумевшая прикоснуться к золотому ядру и передать его от одного к другому, Вэнь Цин всё ещё не могла пробудить разум и исцелить душу.
  Она уже и не помнила, сколько часов, сколько дней и недель проводила в пещере, с болью глядя на тело брата, густо усеянное ограничивающими талисманами. Хотелось коснуться рукой, чтобы убедить себя, что это не мираж, не обман зрения. Нельзя, последствия могли быть непредсказуемы. Даже один потревоженный амулет мог уничтожить всё.
  А жизнь на горе шла своим чередом. Оставшиеся в живых Вэнь возводили дома, вспахивали маленькие грядки на бесплодных землях, вели беседы о том, что лучше посадить. Старались жить так, будто не их смерти желает весь мир заклинателей. Вэнь Цин не могла так. Её сердце будто было покрыто теми же сдерживающими печатями. Она всё ещё корила себя за то, что не успела спасти А-Нина. Это только её вина. И это её боль.
  И всё же она не имела права закрыться в себе. Она лекарь, единственный на этой горе. Она опора своей семьи. Ей нельзя предаваться унынию и нельзя выдавать свою тревогу. И она откладывала свои страхи в сторону. Потому что надо было отчитать бабушку, которой лучше бы посидеть, а не из последних сил готовить на всю их большую семью. Надо было выкопать А-Юаня, который был снова посажен в грядку и теперь радостно ожидал братишек и сестрёнок. Надо было отругать Вэй Усяня, который так и не понял, что с детьми так себя не ведут. Слишком много маленьких, но безмерно важных дел, которые мог бы сделать любой, но делала в итоге она.
  Вэнь Цин невольно строила параллели. Раньше она заботилась всецело только о брате. Учила его, защищала. Ругала, конечно. Особенно тогда, когда он подверг их жизнь невероятному риску. Но всегда была готова стоять между братом и любой опасностью. Один лишь раз не справилась, на этой трижды проклятой тропе Цюнци. А теперь у неё была её такая большая и такая маленькая семья. Такая же непутёвая, наивная и нуждающаяся в ней.
  Буря не могла не разразиться. Случилось то, чего Вэнь Цин боялась больше всего. Вместо того, чтобы суметь совершить невозможное, Вэй Усянь соскользнул с той лески, по которой пытался перейти через пропасть. И она упала вместе с ним. И теперь плоды пожинали разбегающиеся и совершенно беспомощные перед лютыми мертвецами люди.
  Вэнь Цин, вооруженная мечом, не могла одна справиться ни с этой чудовищной волной противников, ни с Вэнь Нином, который, не сдерживаемый более печатами, разрывал в клочья своих врагов. И было лишь вопросом времени, когда он переключит внимание на живых людей, которые в ужасе разбегались в стороны.
  — А-Нин! — с мольбой кричала целительница, в тщетной надежде докричаться до души своего брата.
  Облегчение пришло вместе с прозванным старейшиной Илина заклинателем, который к тому же прибыл не один. При взгляде на второго у Вэнь Цин мгновенно оборвалось сердце — одно дело Вэй Усянь, который сам по-своему привязан к Вэнь Нину. Но вот второй молодой господин Лань наверняка постарается уничтожить угрозу. С другой стороны лучшей помощи для спасения людей быть просто не могло.
  Стойко выдержав короткий расспрос о случившемся от Вэй Усяня, Вэнь Цин, наконец сумела окончательно взять себя в руки. Этого хватило, чтобы совместно с заклинателями отбить атаку прорвавшихся мертвецов и, к счастью, обойтись малой кровью при этом. Но Вэнь Нин...
  Вэнь Цин сумела догнать заклинателей, преследовавших её брата, как раз в тот момент, когда он лежал на земле, скованный заклятиями, издавая нечеловеческий вой. Сердце девушки окончательно не выдержало, и, даже не думая о том, что могло произойти с ней, с криками "А-Нин!" она бросилась к нему. Предостерегающий окрик Вэнь Цин слышала, будто во сне, с трудом заставив себя подчиниться ему.
  Безжалостная мелодия гуциня сковывала страдающего Вэнь Нина. И вместе с ним перекручивала и выжимала как тряпку душу Вэнь Цин, которая не могла видеть мучения брата, даже зная, что так должно быть.
  — Хань Гуан Цзюнь, прошу, проявите снисхождение! — Вэнь Цин даже не поняла, что это она умоляла Лань Ванцзи. Она уже с трудом даже себя осознавала. Когда вдруг...
  — Молодой... Господин...
  Мелодия смолкла. Вэнь Цин на несколько мгновений забыла, как дышать. А-Нин, её А-Нин очнулся! Он говорит! Он узнаёт людей вокруг. Не силах больше выносить этих мыслей, не в силах сдерживать слёз, Вэнь Цин бросилась к брату, боясь лишь, что это окажется сном, очень дурным сном.
  — А-Нин! Ты... Это я! Твоя сестра! — девушка путалась в том, что хотела сказать, и лишь цеплялась за брата, будто если она отпустит его, всё рассеется, как дым. И снова будут дни и ночи в пещере, без подвижек, без шансов. — А-Нин!

[indent]- В вашем времени... - повторила Стелла вслед за Дань Фэном.
[indent]Остаётся лишь гадать, насколько тяжело ему дастся встреча с собственным прошлым, тем самым, от которого он так долго и так упорно пытался сбежать, ускользнуть, будто из захлопывающейся вокруг ловушки. Ей иногда казалось, что он буквально задыхается от воспоминаний - но не делится, что же происходит, что с ними не так, о чём они вообще. Иногда даже создавалось впечатление, будто он не считает её другом в той же степени, как она - его. Потрясающе, что даже спустя больше чем год Стелла по-прежнему не знает о нём почти ничего. Больше половины информации о Дань Хэне ей удалось получить вовсе не из его уст, а благодаря словоохотливости других людей. А кое-что и вовсе либо нашла сама, либо предположила от себя, вовсе не уверенная, насколько точно угадала.
[indent]- Звёздный Экспресс попал в аномалию - мы не могли совершить гиперпрыжок. Обычно такое случается, если поблизости находится планета, поражённая Стеллароном, и мы решили проверить, - Стелла рассказывает уже без шуточек, попыток поддеть, говорит со знанием дела. И правда, хотя она ещё и не такая специалистка в роли Безымянной, как ей бы хотелось быть, она уже кое-что поняла и в некоторых вещах вполне неплохо разбирается. - Сигнал, ведущий к аномалии, привёл сюда. Дань Хэн... он закрыл меня собой, когда произошла ваша подмена. Не знаю, подразумевался ли именно такой эффект, или это произошло, потому что он принадлежит к расе видьядхара и имеет силу Луна. Может быть, окажись на его месте я или Март - мы бы сошли с ума или умерли. Дань Хэн такой крутой, благородный, сильный, я так его люблю!
[indent]И это даже не обман, она безмерно обожает дракона, доверяет ему, полагается на него. Но всё это - платонически, как друга. Но веселиться на эту тему ей нравилось, и она обожала, когда Март подхватывала и выдавала что-нибудь вроде того, что они - замечательная пара, обручённая небесами. Лицо Дань Хэна, правда, выглядело так, будто он выпил прокисшего молока или проглотил лимон целиком. Она каждый раз надувалась и тянулась потискать за щёки или взъерошить волосы, чтобы хоть немного сбить эту недовольную мину - право же, не настолько она и ужасна. Стелла каждый день смотрела в зеркало по утрам, проверяя, насколько помятое у неё лицо, и достаточно ли удалось превратить волосы из гнезда некоего загадочного, но явно дикого существа в подобие нормальной причёски, и то, что она видела там, её более чем устраивало.
[indent]- Если бы ещё не был таким холодным и замкнутым иногда, будто он что-то скрывает, или его нечто тревожит... а, может, и то, и другое. Но наши взаимные чувства наверняка отогреют его, я уверена! - Стелла несёт всё подряд, не слишком задумываясь, хотя и не позволяет себе совсем уж свой обычный, легкомысленный и расхлябанный тон, который даже Март не всегда может оценить, мол, иногда стоит быть и посерьёзнее, они всё-таки уже не дети малые, да и ситуации располагают не все к этому.
[indent]Сейчас ей просто хотелось проверить, как Верховный Старейшина отреагирует на новость о том, что в будущем он влюблён. Холодный Дракон не производил впечатление кого-то, кто способен на такую пылкую и глубокую привязанность, ну, или они с Март не располагали к достаточной открытости в свою сторону. Обидно это вообще-то, они же стараются подбодрить и развеселить его как могут, помочь забыть хоть ненадолго о мрачном и тягостном прошлом. Разве они недостаточно очаровательные и милые? Или нужно просто больше времени? Отрешённое лицо, с которым Дань Хэн порой сидел за столом, или то, как он молча уединялся в стороне и рисовал... всегда немного наособицу, не на волне от общего праздника жизни. Старейшина же - тот и вовсе выглядел как тот, кто значение слова любовь искать со словарём будет, долго, а затем глубокомысленно уставится в пространство в длительной медитации, пытаясь постичь прочитанное.

Иногда нам снятся прекрасные сны, так похожие на добрые детские сказки. В таких снах и солнце светит ярче, и птицы поют райскими голосами, и каждое мгновение с нами случается волшебство. Например, Цинсюань мило щебечет, смотрит на своего неразговорчивого друга сияющими восторженными глазами, а тот с лёгким удивлением прислушивается к чувству покоя и уюта, поселившемуся под сердцем.

Как раз там, где заканчивается ровный и чёткий шрам.

А потом мы просыпаемся. Где-то на краю сознания всё ещё ощущается ласковое тепло сказочного солнца, память хранит звуки фантастических птичьих трелей, но ты понимаешь, что это был всего-навсего сон. Плод твоего подсознания, которое решило немного тебя побаловать хоть чем-то хорошим. Но всё закончилось, и теперь тебе необходимо встать с кровати и окунуться в серую, жестокую, беспощадную реальность.

Хэ Сюань ощущал сейчас что-то такое. Распрощавшись с очаровательным эльфом из сказки по имени Ши Цинсюань и вспомнив ледяную маску демона с пятого круга ада, в которую превратилось лицо Хуа Чэна, там, за столиком кафе. Вот она, его будничная реальность, от неё нельзя скрыться, сбежать и спрятаться. Да по прошествии стольких лет уже и не хочется. Просто бывает так, что кто-то по жизни клерк-крючкотвор, кто-то транжирит родительские денежки, кто-то тихо угасает на больничной койке из-за врождённой болезни — а кто-то заключил сделку с дьяволом.

Давно хозяина «Чёрных вод» не тянуло на философские размышления, надо же. Кажется, наивный мотылёк, случайно залетевший в его салон, всколыхнул застоявшуюся воду его души и жизни, напомнил о чём-то… что пока не получалось разобрать во тьме, что заполняла Хэ Сюаня изнутри.

Такие мысли были его попутчиками в такси, даже водитель не пытался завязать разговор и не напоминал о своём присутствии. Он и его коллеги всем автопарком знают этого фрика неформальной внешности, он так давно пользуется машинами их службы такси, что повидал каждого шофёра. И они все выучили один-единственный адрес, ради посещения которого этот клиент авто и вызывает. Берлога Хуа Чэна.

Уже стемнело, когда Хэ Сюань вышел из машины. Казалось, что его суровая реальность даже порывы ветра вдоль улицы сделала сильнее и холоднее, чем для других горожан. Он невольно повёл плечами, поёжился, но не стал торопиться нырять под защиту высоких стен многоэтажки. Встал напротив, прикурил и позволил себе несколько минут паузы.

О, его дражайший друг сейчас в ярости, вне всяких сомнений. Хэ Сюань его отлично знает, иногда даже видит насквозь. Нынешним вечером тот забрался в свою квартиру, подобно дракону — в пещеру, и строит грандиозные планы о том, как именно будет воспитывать отбившегося от рук «Черновода». И чем дольше последний тянет, тем серьёзнее будут методы, это он тоже прекрасно понимает.

Не понимает только одного: за какие заслуги из прошлых жизней ему достался Ши Цинсюань. Последние лет десять он уверялся в мысли, что заслужил только грязь с самого дна жизни, в которой они с Хуа Чэном медленно тонули напару. А тут вдруг нежный лучик над зловонной жижей…

В чём хозяин «Чёрных вод» был убеждён на все сто, это в том, что день наедине с Цинсюанем зажёг в крови искорки возбуждения. Он хотел этого наивного мальчишку, но боялся, не желал испачкать его светлую кожу и чистую душу своими прикосновениями. Зато дорогой друг не станет грязнее от очередной хватки, которой вопьётся в его горло. И от очередного сеанса истязаний. И от жёсткого траха после.

Хэ Сюань бросил окурок под ноги и размазал его искры по асфальту. Он никогда не признавался себе в том, что Хуа Чэн нужен ему так же, как Хуа Чэн нуждается в нём. Просто не задавал себе подобных каверзных вопросов, не пытался что-то рассмотреть в чёрных и непроглядных водах своего сознания ли, подсознания, а лишь плыл по их течению.

Ну что, вот и настала пора проснуться. Хэ Сюань прошёл в подъезд, даже не глянул в сторону пункта охраны — та его и так в лицо знает — и поднялся на нужный этаж, к нужной двери.

Тихий разговор у костра не помешал бы Келегорму заснуть; зато усталость и медленные, неповоротливые, но всё же неприятные мысли — мешают.

Он вспоминает (почему так поздно?), как Куруфин рассказывал, будто встретил Эола в своих владениях и допросил. И как мельком брат обмолвился, что отпустил его на верную смерть. Так и случилось, но понял ли Атаринкэ тогда, в миг пророческого прозрения, что смерть ожидает и Арэдель? Хочется надеяться, что нет. Но время не повернуть вспять, не оказаться на пути Эола, не помочь подруге чем-то более серьёзным, чем словом, не… он засыпает, и во сне продолжает переругиваться с Тургоном и почему-то с Куруфином, находя всё более и более удачные оскорбления.

… Маэглин торопливо утирает слёзы и кусает губы, выслушивая ответ старшего дядюшки (а к тому же и государя всех нолдор, то есть — если он окончательно решил остаться с народом матери, — и его тоже), и с благодарностью внимает последнему совету, устраиваясь под боком у огромного пса.

Вскакивает, тараща глаза, когда государь решает его разбудить, торопливым горячим шёпотом утверждает, что стража из него хоть куда, и он ни за что не уснёт, и вообще. Компанию ему составляет Хуан, и из него дозорный куда лучше. Его горячий язык несколько раз будит Маэглина, едва тот начинает клевать носом. И его тихое ворчание заставляет его подняться, чтобы оглядеть долину, перед самым рассветом.

Увиденное на несколько мгновений лишает его дара речи и передвижения. Маэглин стоит, будто каменный, не в силах двинуться с места, разглядывая разношерстную, но определённо злобно настроенную армию — по крайней мере, так ему кажется поначалу. Что неисчислимы вражеские войска, среди которых и точно такие же чёрные псы как у Келегорма, и скалящиеся орки, и позади всех — две зловещие тени, окружённые дымом и багровым пламенем; что неведомо, как они смогут вообще — три эльфа и двое псов, — отразить такое? Недалеко же ты ушёл от дядюшкиного дома, Маэглин.

Он сглатывает вставший в горле ком и бросается будить своих спутников, стараясь казаться спокойным, озвучивает свои опасения (нет, он не так уж и боится за Гондолин, его стены неприступны, а воины сильны и хорошо вооружены, но если они сейчас не выстоят… если хоть кто-то из тёмных тварей переживёт штурм… если они не рискнут нападать на могучую крепость, а повернут назад… тайна месторасположения Гондолина будет раскрыта Врагу, и всё из-за него; последние отцовские слова оказались пророческими),  а пока они деловито вооружаются, хватает свой (а вернее — отцовский) меч, полускрытый сброшенным плащом, который он забрал с собой (а вернее — украл), уходя навсегда из Нан Эльмота, а после и из Гондолина.

Выкованный отцом из драгоценного небесного железа чёрный клинок протянут Келегорму. Не то, чтобы Маэглин выбирал, просто Келегорм стоит ближе.

— Это Ангуриэль. Возьми его, он разрубит любые доспехи в руках воина, и вообще… любой металл.

Келегорм вздёргивает бровь при виде чёрного с алыми отблесками меча, и благодарно кивает.

— Тогда держи мой. Можешь прикрывать нас, если сумеешь, но… — он слышит осанвэ брата и едва заметно улыбается, — Не лезь на рожон. Не попади в плен. Если всё пойдёт плохо, — если, а не когда,  — Если всё пойдёт плохо, не геройствуй. Возвращайся в Гондолин, и не дай псам последовать за нами. Чёрного зовут Малыш, серго Хуан, — собаки поднимают головы на свои имена, и Келегорм треплет их за ушами; возможно, в последний раз. — Позаботишься о них, а они о тебе..

Больше Келегорм не обращает внимания на младшего эльфа, сосредоточившись на том, чтобы как можно больше орков не достигли перевала. Приходится экономить стрелы, поэтому каждый выстрел обязан попадать в цель. Первый орк хватается лапами за пронзённое стрелой горло, шатается и обрушивается на своих сородичей, можно сказать, что расстраивая их ряды — если бы эти твари понимали понятие военного построения, — за ним и второй. Третий. Рядом также сосредоточенно натягивает тетиву снова и снова брат.

А потом кончаются стрелы, и орки оказываются совсем рядом — бегут вверх по склону, подгоняемые огненными бичами не торопящихся вступать в бой балрогов (им тоже досталась пара выстрелов — без видимого результата и Келегорм прекратил переводить стрелы зря), воем и рычанием волколаков. Все они меньше Малыша, и Келегорм мельком думает, что утащил из-под носа у Врага одного из лучших его псов, судя по всему, а ещё — что так ему и надо, а ещё — что Малыш мог бы поменьше рисковать и бросаться в самую гущу боя, но вроде бы его ещё не ранили и морда его в чужой крови, как и у Хуана.

Чёрный меч действительно режет металл словно масло, без труда перерубает кривые ятаганы орков и разрубает их немудрящие доспехи. Отличный меч, жаль, второго такого у Маэглина не оказалось, но и за такое подспорье нужно быть благодарным. Как там, кстати, Маэглин? Келегорм быстро оглядывается, примечая юношу прижавшимся к скале и отмахивающимся от какого-то особо крупного орка, отрубает тому обе лапы и пинком отправляет вниз, быстро, коротко, чтобы не сбить дыхание,  спрашивает: «Цел?» — и, получив утвердительный ответ, кивает, продолжая сражение.

Пауза. Передышка. Орки отходят, в ужасе бросаясь в разные стороны, оступаются на обледенелой крови, кубарем летят вниз. Не такие они втроём (впятером, если с собаками) страшные, чтобы запугать… Ага, вот и причина. Невесело, должно быть, жить, если тебя так боятся подчинённые, в который раз за последние месяцы думает Келегорм, в который раз за последний час поднимая потяжелевший меч.     

Балроги сливаются в одну окутанную клубами дыма тень, подсвеченную всполохами пламени, и разделяются, уже оказавшись на расстоянии удара хлыстом. Келегорм не медлит: подставляет под огненные взмахи чёрный меч, разрубает на части фол и плеть, пока в руках врагов не остаёются бесполезные кнутовища с парой футов обугленных кожаных ремешков на конце, переглядывается с Фингоном — и переходит в наступление.